«СЛЕПОК ЭПОХИ»

Чем хороша молодость? Кажется, что всё время вселенной — твоё.

От автора:

Однажды, много-много лет тому назад и в стране, которой давно нет на карте, я вернулся из армии и два вечера подряд переустанавливал себе мозги. Необходимое количество водки было выпито своевременно в краевом центре, а тут требовалось именно тонкое вмешательство непосредственно в черепную коробку. За два вечера я накропал огромную стихотворную глыбищу и, ощутивши явное облегчение, убрал бумажки с глаз долой, чтобы позднее случайно их отыскать и ужаснуться проделанной работе.

Оставалось перепечатать сей труд на машинке и снова спрятать подальше, до лучших времён. Означенные времена не наступили, правда, так что повод для оцифровки текста пришлось изыскивать долго и тщательно. Нынешний юбилейчик вполне подошёл. Претерпевшей от меня отечественной литературе выражаю искренние соболезнования, но не могу не признаться, что здесь ещё должен был присутствовать музыкальный ряд, целая катушка магнитной ленты. Однако она где-то затерялась, так что скажите спасибо случаю. Песен сегодня не будет)))

***

ПРОЛОГ

Мне было скушно. Силы ада

Я безуспешно призывал.

Я отложил маркиз де-Сада

и Рыбкова не читал,

Урлайта, Брема, Шампольона

и «Производство твёрдых смол».

Но в толстой сумке почтальона

Нашлось заветное письмо.

О, наконец! О, миг блаженства,

Восторгов, греческой земли

Сама музыка, совершенство! —

Стихи свободно потекли.

Весьма достойна восхищенья

И красота неясных строк.

О, речи тёмного значения,

Ты б лучше выдумать не мог.

Растёт искусство вместе с нами,

И не по дням, а по часам.

Имей в кармане много маней.

Всё остальное купишь сам.

Дай бог тебе здоровья ныне,

и утром, и на склоне дня.

Живи, как я в моей пустыне,

И вечно вспоминай меня.

Читай истории простые

Без искры Божьего огня.

Одну из них — давно пора! —

Здесь изложу, et cetera.

Егор Кузьмич Прутков,

год 1990 от Р.Х.

***

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Don’t tell me about Russia,

Because I was there.

B.Loсkhart.

I

Стояла мокрая пора.

Тоскливое очарованье.

Постыли переодеванья

От вечера и до утра.

До дождь, то снег, то перекройка

И выправление пути.

То сочинится акростих,

То образуется попойка.

Тянулись чередою дни,

И ничего не изменялось.

Ну разве что какая малость,

Так происходит меж людьми.

И вновь снега стекали с крыш,

И был во Франции Париж.

II

Короче. Становился день

Под утомлённое светило.

Оно ж к востоку воротило,

Имея на челе мигрень.

В такие дни, читатель мой,

Куда покойнее заботы.

Гулянья, балы, да охоты,

Не раздражают кутерьмой.

Халат, и трубка, и камин,

Перо, да белый лист бумаги,

Немного пуншу в доброй фляге,

И замечаешь ты один,

Что Божий омывая мир,

Гремит, бежит Гвадалквивир.

III

Весной я болен от любви,

А в сентябре другое дело.

Здоров мой дух и бодро тело,

И однозначно важен вид.

Под голубыми небесами

Красуется опавший лист.

Горнит наяривает твист,

Гарцуя перед корпусами.

Пехота движется едва.

Ну, словом, обожаю осень.

Но мы внимание переносим.

Вот город. Чуть ли не Москва.

Не так давно, свидетель Бог,

Случился здесь переполох.

IV

Телегин, молодой повеса,

Простой советский дипломат,

Аматер и дегенерат,

Примчал на тачке из собеса.

Не изувеченный умом,

Он был зато изрядна шишка,

И властью заменил умишко,

И это тоже не бином.

Напропалую стал проказить,

Шуметь, стреляться, пьянствовать,

Девицам за корсеты лазить,

Да в штосс без удержу играть.

К тому ж — весьма охоч до взяток,

Поскольку, мол, таков порядок.

V

Он состоял в соглядатаях,

Презренной прозой говоря.

И даже малых октябрят

Он без присмотра не оставил.

Наскучил людям до зевоты.

Но… Тише, тише, господа.

Глядите, он идёт сюда.

«Как почивали-с? Всё заботы?»

Одновременно слушать всех,

Бывать везде. В любое время

Шпионить сразу и за всеми

В надежде тайной на успех…

Сам Государь всея Руси

Ему доверил доносить.

VI

Ползут с истории покровы.

Дремучий филин, враль, урод,

Хозяйничал в политбюро,

Перевирал первоосновы.

Когда б не розовый туман,

Была бы Родина преславной,

Богатой, сильной, православной

и полной счастья и ума.

Когда б не партия его

И не мундиры голубые,

Была бы налицо Россия.

А так — не видно ничего.

Так за времянною стеной

Отчизна кажется иной.

VII

Так вот. Однажды из Ростова,

Прелестна, разгорячена,

На бале у Растопчина

Явилась меньшая Петрова.

Об ножку ножкой колотя,

Легко с ума весь свет сводила.

Направо — шашни заводила.

Налево — сущее дитя.

Однако смела утверждать,

Что может разных там Невтонов,

Монтанов, Фордов и Винстонов

Земля Российяская рождать.

Царя же собственной рукой

Грозилась выгнать на покой.

VIII

Услышав безрассудны речи,

Графиня дряхлая Элен

Смахнула кошечку с колен

И бодро соскочила с печи.

— Кругом холодная война.

Давайте бдительне будем.

Неосторожно верить людям

По нынешним по временам.

В твоих поступках нет узды,

Ма chere, — прошамкала старуха, —

Не ровен час чужое ухо,

И далеко ли до беды?»

Была премудрая права,

Да поздно. Сказаны слова.

IX

Летит на место преступленья

Секретный строгий господин:

«В салазки сучку! Посадить!»

В толпе гостей идёт волненье.

Так вот где мафия сокрыта!

Телегин стонет, побледнев,

Ему в лицо ударил гнев

И юный Растопчин, Никита.

«Эй, люди! Все ко мне, сюда,

Ату, вяжите, задержите!

А вы, преступная, дрожите

От Государева суда».

Во гневе был чиновник круг,

Ведь россияне любят кнут.

X

Вбежали скрытые лакеи

И заметались по дворцу.

Никите дали по лицу.

«Огня! — кричат, — огня, скорее!»

Кого-то повязали ловко.

Гостей вусмерть перепугав,

Обматерив и обругав,

Переломали обстановку.

Исчезла бедная Петрова

Из-под ломберного стола.

Графиня тихо умерла,

На печку вскакивая ловко.

К тому же у Растопчина

Пропала модная жена.

XI

Как будто буря пролетела.

Умолкли песни. Тишина,

Безмолвием поражена,

Покинуть залы не схотела.

Курились свечи. Сонм теней

Угрюмо жался за колонны.

Ни возмущения, ни стона.

Не пой, красавица, при мне…

Откуда черпаются силы,

Быть может, разберёте вы.

Достойно, право, похвалы

Долготерпение России.

Здесь, что ни время — новый кнуг.

И каждый хвалят и клянут.

XII

Ошеломлённые развязкой,

Завяли ландыши в саду,

И лопотали ерунду

В аллее аглицкие вязы.

Ясновельможный пал без чувств.

Часы пробили шумно полночь.

Никто не поспешил на помощь,

едва послали ко врачу!

Чадили лампы в мрачной зале.

Рыдал Никита у окна.

И, точно серая стена,

Все люди бледныя стояли,

Поскольку в оны времена

Была охранка так сильна.

XIII

Я видел многие событья,

В иных участвовал, а те

Вошли в собрание потерь,

Как бесполезные открытья.

Дела давно минувших дней

И чудеса столиц обеих.

Вчера открытый нами берег

И платья голых королей.

В Бахчисарае видел вора,

в Санкт-Петербурге карантин,

А также множество картин

И сочинений на заборах.

Всё нынче спуталось, увы,

В тенетах бедной головы.

XIV

Прощай же, грустная стихия.

Читатель, погляди в окно.

Ещё на улице темно,

Уж вновь готов писать стихи я.

Чуть свет, уж на ногах стою

И в водах вечности лазурных

Стираю гладкую тонзуру

И ризу грязную мою.

И, воскресая для любви,

Глава моя кружится снова.

Не слышу шума городского.

Бурлит Шампанское в крови.

Глаголью жгу сердца людей,

Но не обижу и б***.

XV

Так что же милая Петрова?

Ошибка, дичь и чепуха!

Но все соседи, от греха,

Заторопились в полвторого,

Безвременно пустеет дом.

И скоро хладный отблеск ночи

В разбитых зеркалах хохочет

И хочет всё украсить льдом.

Растопчины, два кавалера,

Подруг весёлых рстеряв,

От петли и монастыря

Отпали и душой, и верой.

Решили бить челом царю.

Я их за то не укорю.

XVI

Пока фельдегерь, развлекаясь,

Над протоколами сопит,

А Государь покойно спит,

И полицмейстер спит покамест,

И поднебесный ловелас

Выглядывает из-за тучки,

Статс-дамы кушают тянучки,

Игриво скашивая глаз,

Подай, дружок, скорее руку,

И мы взойдём, не без труда,

Туда, где узники. Туда,

Где раздают не хлеб, но муку.

Где вопли громче всех музык.

Где грешный дёргают язык.

XVII

Дела чтут выше идеалов

Старатели больших кнутов

И корифеи топоров,

Лихие мастера подвалов.

Земную жизнь свою пройдя

Едва-едва до половины,

Тут не один несчастный сгинул,

О невиновности твердя.

«Обязан раб лежать у ног

непобедимого владыки…»

Ещё в ходу обычай дикий

Закручивать в бараний рог

Того, кто вольность возлюбил

И лба в молитвах не разбил.

ХVIII

Секретные ночные гости,

Когда честной народ давно

Объят Морфеем, сиречь сном,

И черти пляшут на погосте,

Колотят сапогами в дверь

И восклицают: «Телеграмма!»,

В обмане не имея сраму.

Оне в почёте и теперь.

О вы, надменные цари,

Чьи длани окроплены кровью,

Не прибегайте ко злословью.

Превыше истина парит!

Но всё же странная судьба

У всероссийского раба:

XIХ

Придёт ажан в кирзовой дряни

И, верно, принесёт с собой

Давно подписанный судьбой,

Забытый временем пергамен.

И, отворя ворота замка,

Охранник кашлянет в усы:

«Оставь надежду, сукин сын,

Бухаринская куртизанка».

Не скоро упадут темницы

И братья прибегут с мечом,

И суд свершат над палачом

На главной площади столицы.

Пока ж ликует буйный Рим.

Хохочут гордые цари.

XX

Но всё таинственные люди

С тяжёлой бляхой на ремне

Приходят сумрачно ко мне

С физиономиями судей.

Оне идут и, в чорном платье,

Поют оне «Allon’s enfant»,

Ужасные при свете фар,

Оне зовут меня в объятья.

Гремят уныло кандалы

На старом енисейском тракте.

Затем взрыкнёт на пашне трактор

И обратится в горсть золы…

Тот сон ужасный не унять.

Так вечность мучает меня.

ХХI

И отворя ворота замка,

Не отвлекаются, любя.

Вздыхать и думать про себя

Что проку? Добрая пейзанка,

Они войдут и разбедутся,

Как будто донесли кули.

Не сумлевайтесь: донесли,

И в жолтых окнах засмеются.

Мол, близок-близок миг победы!

Как бритву, Бога иль снаряд,

Подъял народ богатыря,

И вот я еду, еду, еду…

Пусть Каин жив, его носки

Полны панической тоски.

ХХII

— Ах, — скажет добрая девица, —

Покуда вы ведёте речь,

Петрова может в землю лечь,

А то и с честию проститься.

В темнице, слыхано ли дело,

Дворянку юную держать,

А между тем соображать,

Почто страна не богатела.

Заплачет и фамильный шкап

Там, где счастливое свиданье,

Благополучное рыданье

В объятьях милого дружка!»

Понятен автору сей час

Сердитый блеск прелестных глаз.

ХХIII

Куда как славно гладить струны

И, перепутавшись в словах,

Хотя на птичьих, но правах

Кормиться за столом Фортуны.

В шаблон укладывать сонет,

Адаптируя юбилею.

И Анну получать на шею,

И спецпаёк, и монумент,

И наяву молочны реки.

А то скажите: смерть красна?!

Поскольку клетка не тесна,

Завидна участь канарейки.

И не последний довод тут

Что их с грибами не пекут.

XXIV

Зато несладко диссиденту.

Его преследует закон.

Сплошной повсюду Рубикон

Повсюду тайные агенты.

Свершилось! Богом и людьми

Теперь он проклят, и навеки.

Се — человек, но человеки

Собакам бешеным сродни.

Удел Бориса и Андрея —

Своих времян в осаде ждать,

Врага презреньем награждать,

Хоть вместо новых обострений

Вослед одни летят плевки,

И перемены не близки.

ХХV

А мы вернёмся вновь к Петровой.

Да вот, должно быть, и она.

Изрядно камера темна.

Начнём историю по новой.

Во глубине сибирских руд

Урановые поселенья.

Чахоточное населенье.

Секреты уровня Бермуд.

Вольно подохнуть возле хаты —

Не подадут ни пить, ни есть.

У Красноярска-26

Тайна загадками богата.

Где Енисей рождает ток,

Петрова отбывает срок.

ХХVI

В дремучей чаще, в буреломе,

Среди неведомых болот —

Самодержавия оплот,

Одна из трудовых колоний.

Там от ограды до дверей

Тюремный дух. Там со слезами

Томятся узники. Глазами

Никем не виданных зверей

В окошки узкие глядят.

Картонные коробки клеют.

Бежать пытаются. Болеют.

Как белки на ветвях — сидят

Без чаю и без калача,

Без адвоката и врача.

XXVII

В печкурке тесной бьётся пламя.

Плывут туманы над рекой.

Белеет парус голубой

И алое синеет знамя.

Шуршат сухие камыши,

Наполнена река мышами?

По-над рекой, в гишпанской шали,

Петрова юная бежит.

Дыханье робкое и шопот,

А в роще трели соловья.

А дома ждёт её семья…

Людская молвь и конский топот!

Сильнее колдунов и фей

Нас охмуряющий Морфей.

ХХVIII

Но, вечное несовершенство

И неземная благодать,

Нам не дано предугадать,

Когда закончится блаженство.

Зане — в гремучие засовы

Кричит охрана: «Го-го-го!»

Слетает призрак. Нет его.

И просыпается Петрова.

О, горечь безутешных грёз,

Она жестоко сердце ранит,

Когда весенней гулкой ранью

Вперёд летит наш паровоз.

Но… гаснет медное светило.

Чай, керосину не хватило.

ХХIХ

И снова, снова входит он,

Директор здешнего централа,

Хозяин Лены и Урала,

Земель и моря фараон.

Среди неясного мерцанья

Её пугала борода.

Она скрывала иногда

Значительные умолчанья.

На что он руку поднимал!

Всемерно избалован славой,

Указы, принципы и нравы

Премерзкий дерзко презирал,

Как денди в КНР одет

В казённый синий туалет.

ХХХ

Читатель! На брегах Невы,

И Ангары, и даже Маны

Героя этого романа

Неоднократно знали вы.

В поклонах гнётся и скрыпит,

Вертит хвостом и глаз не сводит.

В киятер каждый вечер ходит.

В гостиных всякий день сидит.

Припомнит всякий домосед:

Чуть что — бургундского чекушка.

— А, ну-ка, няня, где же кружка?

— Не пью, любезный мой сосед.

Закрой, приятель, васистдас.

Шпики не ценятся у нас.

ХХХI

— Паду ли я иль не паду ли, —

Законы помня естества,

Она пугалась сватовства, —

На электрическом на стуле

Здесь обстоятельства, увы…

Я рождена для вдохновенья.

Но станет выходом паденье

На радость низменной молвы.

Не выпускают птиц на волю,

А жизнь без оной не мила.

Я слишком рано отжила.

О, нету светлых дней тех боле.

Свободу и билет домой

Я обрету любой ценой!

ХХХII

Крыла совиные простёр

Застойный ветер над Расеей.

На диком бреге Енисея

В тумане светит мой костёр.

Есть упоение в бою,

Но нету на лесоповале.

На диком севере едва ли

Не погублю я жизнь мою.

Старшны условья бытовые.

Непроходимые глупцы.

Скопленье всяческих бацилл.

Лепажа стволы роковые.

Туберкулёзная река

Течёт слезами с потолка.

ХХХIII

Игра не стоит ничего,

Но стоит выделки овчина.

Чем ус длиннее у мужчины,

Тем ум короче у него.

Он строит планы, полный страсти.

Свои мне сказки говорит.

Мол, солнцем севера горит

Звезда пленительского счастья.

За неименьем отступного —

Сплетенье ног, сплетенье рук…

О, полно, полно, милый друг!

Зато билет до Комарово…

Так искажает взоры призма

Фаллического символизма.

ХХХIV

Что делать? Ясные дела.

Не ради молока и хлеба

Громокипящий кубог Геба

На эти земли пролила.

В борьбе за дело коммунизма

Бог помочь вам, друзья мои.

А мне — вокзалы для двоих,

Бессмысленные прозаизмы.

Входил директор в чорной шляпе,

Плюгавый, в золотых очках.

И падали два башмачка

невероятно долго на пол.

И оплывавшая свеча

Гасилась как-то невзначай.

ХХХV

Клариссой, Юлией, Дельфиной

Вы любовались. Что за грех?

Любите чорненькими тех,

Кому Фортуна кажет спину.

Опять не велено вставать.

Страдает узница в постеле.

Ах, неужели в самом деле…

Но нет, не стану продолжать.

Уж сколько раз твердили миру:

Молчи, скрывайся и таи.

Бог помочь, спутники мои!

Я посвятил народу лиру

И верю: идет судный день

На всех неправедных судей.

ХХХVI

Теперь оставим героиню

И поспешим в обратный путь.

Пришла пора упомянуть

Растопчиных и иже с ними.

Фельдегерь пишет протоколы,

Кусая длинный ус, дурак.

Никита бродит просто так.

Граф открывает «Кока-колу».

Безжизненно твердит своё

Пресс-секретарь, ефрейтор Платов:

«Ужо проснётся император».

Проснулся. Начался приём.

О, эти лучшие дома:

Не дай Господь сойти с ума.

ХХХVII

Кругом знакомые всё лица,

Как будто ХХV съезд.

Всё прожектёры, ищут мест

И каждый наперёд стремится.

Что государев прокурор

Вышинский, человек добрейший,

Что ревизор дворовый, Пельшер,

Что Каганович, первый вор.

Вот Бенкендорф, слуга народа.

Вон Сталин, парадоксов друг,

Он для особенных услуг

Лакей особенного рода.

Как буря мглою небо кроет,

Любую гадость он подстроит.

ХХХVIII

Вот русский трон. И величавый

на троне Государь-отец.

К нему торопится истец

Преподнести свои печали.

И протоколы подаёт,

И речи томные заводит,

Печальными очами водит,

Да песню грустную поёт

Несчастный граф. А царь-надёжа

Темнеет ликом на глазах.

Он весь как Божия гроза!

И, глядь, вельможи тёмны тоже.

Кому-то, стал-быть, разговор

Сулит верёвку и топор.

ХХХIX

— Итак. Она звалась? — Петровой.

— Нет, имя. — Имя? Маша. — Да?

Скажи, какая ерунда…

Но безо всяческих условий

Я не премину разобраться.

А результаты тотчас вам

Через Никиту передам.

Ему ж придётся задержаться,

Поскольку на него бумага.

Ну, словом, ждите. Аз воздам.

Ей-право, ради наших дам

Нет смысла разгонять ГУЛАГа…

С тем старый граф побрёл домой.

Передохни, читатель мой.

ХL

Прочти вчерашние газеты,

Раскрой «Женитьбу Фигаро»,

Сгоняй с подружкой в огород.

Ах, да. Теперь у нас не лето.

Всё это было бы смешно,

Когда бы ни было системой.

Кумиры, божества, тотемы,

Заплакать, право, не грешно:

Я к вам спешу. E sempre bene.

Ужли мне скоро тридцать лет?

А денег не было и нет.

Что проку от стихотворений?

Ловите рыбку без труда.

Слагайте оды, господа.

***

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ещё одно прочти преданье,

И — до свиданья.

P.Men.

I

Варкалось. В дальнем закуточке

Благоухал тенистый сад.

Эпистолярию писал

Петров-старик судимой дочке.

«Мы птицы вольные, и я

Там был, — он выводил сурово, —

Тем и прославлены Петровы,

Революцьонная семья!

Решил я завтре умереть.

Начни ж историю ab ovo,

Должны птенцы гнезда Петрова

Превыше прочих возлететь!

Из тьмы веков, из топей — блат

И репрессивный аппарат.

II

Максим Петрович, прадед твой,

Стрелял, мне помнится, в наркома.

Жаль, помешала глаукома.

Промазал. Инда не впервой.

Пред ним все нынешние ну-т-ка!

Умел трудится вперегиб.

В глубокой старости погиб,

Сражён булатом, эка шутка,

А вот обиды на судьбу

Не затаил. Едал на злате.

Служил по линии изъятий.

Схоронен в золотом гробу

Вчерашний день, часу в шестом,

На Ленинградском, за мостом.

III

Княгиня Марья Алексевна,

Прабабка дряхлая твоя,

Не выезжала без ружья,

За что и выслана в деревню.

А твой папа, великий мастер,

По части острого словца?

Не пожалели и отца

Сугубо роковые власти.

Не скромен я? А скромен кто ж?

Смешны седой зимы угрозы.

Что не стихи, то, верно, проза,

А что не правда — явно ложь.

Царица грузная зима

Идёт-бредёт собой сама,

IV

Летит по небу клин усталый.

Шишков, Шихматов, Шаховской.

Манштейн разгромлен под Москвой.

А, я как путник запоздалый,

С цыгаркой дымною в зубах,

Я ускользнул от Эскулапа.

Что проку в нём? Твой, Маша, папа,

Откроюсь, тает на глазах.

Хранил меня мой талисман,

Хоть это труд и стыд напрасный.

Я болен тяжко и опасно.

Дожить бы до конца письма.

Мир опустел. Теперь куда?

О, голубые города…

V

Пока не требует поэта

К себе начальник УВД,

И не грозит Улан-Удэ,

И санитарная карета,

И шестикрылый серафим,

И Шустрый Шива шестирукий,

И всевозможныя разлуки

Пока не следуют за ним —

Зальюсь над вымыслом слезами.

Открыта бездна, звезд полна.

Талонов отоварена

Из лент последняя в Казани…

Ряды шизофрения косит.

Adieu. Покоя сердце просит.

VI

Что думать о красе ногтей,

Когда мы все глядим в генсеки.

Гобсеки, Крёзы, гомосеки.

Оставим сказки для детей.

Когда не мне, кому и знать,

Капризный норов провиденья.

Не продаётся вдохновенье,

Но можно автора продать.

В моём письме упрёка нет.

Я ворон здешний и, наверно,

Вдругорядь выспался прескверно.

Какой я, Машенька, поэт?

Пою! Да разве я пою?

Позор, не голос. Много пью.

VIII

Дантес не презирал навета.

По большей части я и сам,

Бывало, всякое писал.

Голубушка, мне странно это.

Не в силах далее тужить.

Доколе пресмыкаться в горе,

И над седой равниной моря

Докуда коршуну кружить?

Твердит изменчивая мода:

Аптека, улица, фонарь,

Всё постоянство. Всё как встарь.

Не то, что мнится вам, природа.

Сие идейное рагу

Зовётся vulgar. Не могу,

VIII

Четырёхстопный ямб мне надо.

На диво строки хороши.

Для утомлённая души

Неизъяснима их услада.

Равно и мудрости моей.

Что день грядущий, что прошедший?

Кто не дурак, тот сумасшедший.

Что нам Гекуба, кто мы ей?

Мы либералы. Вместе с тем —

террористического толка.

Нас долго прятали на полках

Псевдонаук и лжесистем.

Запомни, Маша, навсегда:

Ленивы тучные стада.

IX

Тяжёл без меры Божий крест

Трагинервических явлений.

Припомни, как скучал Евгений,

Охочий к перемене мест.

Александрийского столпа

Я не хочу (и не умею),

Воздвиг себе я мавзолею

И сам дорожку протоптал.

Во избежание огласки

Свидетели устранены.

Сияет бледный лик Луны

Ужасной восковою маской.

О, чую: близок мой черёд.

Господь на съезжую зовёт.

Х

Прости, надежда и опора.

Прощай, желанное дитя.

Уж нам не свидеться. Хотя

Люблю я Ленинские горы.

Прощай!». И дрогнула рука.

Момент раскаянья не долог.

Труба трубит. Откинут полог.

Fi donc! — и слёзы на щеках.

И верный чорный пистолет

Он из-под шифоньера вынул.

Намылил петлю и накинул,

И пожалел, что яду нет.

Вонзились пули, раз и два.

Helas! Пробита голова.

ХI

Преодолев с большим трудом

Страничек семь иль даже восемь,

«Уж не пародия ли?» — спросит

Преосторожный Автодон.

Я у традиции в плену.

Длинна рука официоза.

Несовместимы стих и проза.

Совсем как было в старину,

Любой и всяческий талант

Играть по правилам обязан.

Иначе может быть наказан.

C’etait naquere un bon enfant.

Насколь приятней быть убиту

Демократическим копытом!

ХII

В любом краю, во всяком доме,

Один и тот же разговор:

По ком заплачет наш топор

И кто судьбу свою обгонит.

Куда уходит колбаса.

По сколько Ельцин пьёт на ужин.

С кем более Леонтьев дружен.

Когда случится город-сад.

Куда конверсия ведёт.

Кто управляет Карабахом.

Почто пошла Отчизна прахом.

Что день грядущий принесёт…

Далече грянуло «ура»? —

Евреи вывезли уран.

ХIII

Тиха чернобыльская ночь.

Прозрачно небо в Кандагаре.

Выходит бунтовать татарин,

Чтоб Крым в кладовку уволочь.

Горит восток зарёй апреля,

Хоть и не выше сапога.

На подтоплённые луга

Кооператоры слетели.

Москва! Как много говорят

О том, что якобы творится

В пределах матушки-столицы.

А рэкетёры что творят!

Что пулемёты и штыки?

Куда страшнее языки.

ХIV

Ну, ладно. Что там было дале:

Летели годы. Наконец

Привёз квитанцию гонец,

Которого уже не ждали.

Худой, обритой, но живой,

Никита получил бумагу,

Без каковой у нас ни шагу.

Никак нельзя без таковой.

Петрова, признано судом,

Осуждена скоропоспешно.

Сим указуют, не помешкав,

Исправить свадьбою содом.

Автограф дело увенчал.

И номер. И ещё печать.

ХV

Не любит споров властелин,

Да к счастию и он не вечен,

Поскольку глуп и бессердечен,

А вместо мозга пластилин.

Двор утомляется служить.

Кружатся в воздухе сомненья.

Лорд Байрон был того же мненья:

Нехорошо так долго жить.

Питомец нег и Аполлона,

Воспитанный под барабан,

Сей белведерский Митрофан

Оставил мир, упал с балкона.

Самовластительный злодей

Недооценивал людей.

XVI

Его усталая секира

Вдруг перестала устрашать.

Он стал развитию мешать

И оттого скончался с миром.

Задолго рокового вздоха

Повиноваться перестал

Ему магический кристалл.

Окончилась его эпоха.

И вот властительный сынок

На отчем троне утвердился.

Чудесный жребий совершился:

Никита едет на восток.

Он дожил дорогого дня.

Коня, полцарства за коня.

XVII

Непродолжительные сборы.

Ботинки фраки два манто

четыре кожаных пальто

ещё для головы уборы

три дюжины воротничков

три свежевымытых сорочки

ещё чулочки и носочки

да трое фирменных очков

набор духов продукты мыло

зубные щётки порошок

единый проездной горшок

ночной простите положил он,

и черносотенный совсем

журнал ЦК ВЛКСМ.

XVIII

Трепещет запоздалый лист.

Вот-вот и к нам морозы грянут.

Роняет лес убор багряный.

Летит кибитка. Берегись!

Эх, птица-тройка, колокольчик…

Но мутно небо, ночь темна.

И даже ранняя Луна

Уходит в сумрак, как подпольщик.

Известно авторам поэм,

Любовный жар — источник дрожи,

Коль сердце уязвлёно тем,

Что не любить оно не может.

Французский нюхая табак,

Посланник рассуждает так.

ХIХ

«Идёт пророк. Грядёт мессия.

Низвергнут пёс Агаменмон.

Рычи ж, волнуйся предо мной,

Могучий океан, Россия!

Сия пустынная страна,

Клянусь вечернею молитвой,

Покорена. И словно бритвой

Напополам разделена.

Наверно, за грехи твои,

Ямщик, мы сбилися с дороги?

Гляди, не то протянешсь ноги

В степи глухой, в сугробе. И…

Аминь, аминь, рассыпься, демон.

Извозчик! Где же лагерь, где он

ХХ

Цветок засухший, безуханный,

На берегу пустынных волн?

Гляди, приятель, снег пошёл

На бесконечныя барханы,

И мчатся, вьются, бьются тучи.

С’est bien mauvais, ca fait piti.

Ночному страннику в пути

Один хозяин — Бог да Случай.

Как сердцу высказать себя?

Извозчик, вывози скорее,

Не то барометром огрею.

Ямщик, я не люблю тебя!»

И он добавил, утомлен,

Что счастья нету на земле.

ХХI

Послышались удары плети.

Легла позёмка. Вдруг вдали

Огни болотные зажглись,

И старый кучер их приметил.

Владыка холодов, наверно,

Пошёл христосоваться в рай,

Сменив челябинский мистраль

Всепьяной горечью Фалерна.

Ограда. Звёзды и кресты.

Последний отдых человека.

Христос воскрес, питомец века.

Здесь, чаю, отдохнёшь и ты.

И часовой из ВЧК

У них проверил пропуска.

ХХII

Звенела бойкая частушка,

Рождая первородный страх:

«На телеграфных проводах

Недолго мучилась старушка».

Вчерашний школьник охранял

Вороты, узников и зданья.

Печальный дух образованья

Лица его не осквернял.

Звезда с зведою лепетала.

Рычали моськи. Сыпал снег.

Патруль, двенадцать человек,

Под руководством капитана:

Глядели стыло на рудник

Винтовок тусклые огни.

ХХIII

Никиту местные умы

Приняли вдруг за ревизора.

Разобрались не очень скоро

(Сильно влияние тюрьмы).

— Так вам Петрову? И с вещами?

Извольте. Беня, проводи.

Жандарм прикрикнул: «Выходите!»

И взмахнул своей пищалью.

Кретин в герольдовом плаще,

Знаком он вам. Знаком и прочим.

Читатель, знаешь что? А впрочем,

Du comme il faut. Да и вообще,

Речь не о нём, а о любви.

Cherche la femme, et c’est la vie.

ХХIV

И вот — подземные ходы,

Тоннели, арки, галереи,

Решётки, цепи, сетки, реи,

Траншеи, полные воды.

Никита сумрачен. Рука

Сжимает царскую бумагу,

И этот жест в груди отвагу

Ещё зажечь сумел пока.

«Отец в могиле, дочь в плену, —

Он мыслит. — Буду ей спаситель,

Дабы злокозненный растлитель

В бесчестье ея не втянул.

Раз компромиссы не для нас,

Как говорится, в добрый час».

ХХV

Амбарный ключ. «Прошу сюда.

В ту дверь, окованную цинком».

Над печкой сушится косынка.

Промозгло. Капает вода.

Со всех сторон теснят его

Немые, грозные громады.

Блуждают пламенные взгляды,

Не различая ничего.

Madonna porca! На кровати

Полуиссохшийся скелет,

На глаз осьмидесяти лет,

В дурном, в полосочку, халате.

О, боги, где её краса?

Да полноте, она ли это?

Ошиблись вы, признайтесь!

— Нету. Вот документы. Сам писал.

Надежды светоч утеряв,

Упрямится печальный граф:

ХХVI

— А! Вам угодно пошутить,

Верней сказать, поиздеваться?

К барьеру! Хочете стреляться?

Ну, значит, так тому и быть.

Я ж помню, то была девица.

Вдали забав и волокит

Промчались лучшие деньки.

Но всё — гораздо сохраниться

Она должна, должна была!

Хоть вреден север для желудка.

Прегадко пахнет ваша шутка,

И шутка — с желчью пополам.

Я оскорблений не снесу.

Сейчас по кочкам разнесу.

XXVII

Он бойко выхватил наган,

Давай размахивать обидно.

Охране сразу стало видно,

Что это псих и хулиган.

В испуге жмутся по углам

Сопровождающие лица.

Удобней было б удалиться.

Откройся, кованный Сезам.

Безумец скачет, как ракета,

Стрелять готов без дураков.

Но вот один из сюртуков

Набрался духу для ответа.

«Минутку, сударь. Не стрелять».

И помянул Кузьму и мать.

XXVIII

— Не санаторий, не Кавказ,

Тюрьма у нас. И между прочим

Все возрасту покорны. Очень

Коротким будет мой рассказ.

Увы, необратимо время, —

Глаголет, осмелев, сюртук. —

Могла б состариться не вдруг

И Богоматерь, нет сомненья,

От элегических ку-ку.

Немного пожелтела кожа?

Пускай она вас не тревожит,

Равно и дырочка в боку.

Поистрепалась Божья птичка.

Замена счастия — привычка.

ХХI

Пусть la comedia finita,

Пройдут года, утихнет боль.

Учитесь властвовать собой.

Всё образуется, Никита.

Умны вы как-то невпопад.

Почто буянить и не верить?

(Как славно мог он лицемерить,

христопродавец-супостат!)

Амурные не прочны грёзы.

Старик, я слышал много раз

Чиновный голос, Божий глас.

Отец, оставь свои угрозы.

То будет мило, что пройдёт.

Не одобряю я развод.

ХХХ

Необщи выраженья лиц.

Старушка ёжится в халате.

Никита плачет. У кровати

В горячке упадает ниц.

— Петрова! Что с тобой? Не вижу

Очами радостей любви.

О, ноги бледные свои

Закрой шелками из Парижу!

Она ж его не узнаёт.

Легла. И выйти вот велела.

Смежила веки. Что за дело:

Уснула? Вправду? Во даёт…

Лицом к лицу лица никак

Не разглядеть, сказал чудак.

ХХХI

Знать, не от радости в зобу

Дыханье у Никиты спёрло.

Прочистив шамбертеном горло,

Он проклял подлую судьбу.

Был дивный непонятен сон.

Все вкруг её постели стали.

А губы синие шептали:

«Погибнет он. Погибнет он».

Что за комиссия, Создатель,

Такой зазря проделать путь.

Душа ждала кого-нибудь.

Не дождалась. И как некстати.

Он было пал без чувств и сил,

Но передумал и спросил:

ХХХII

— Мечты, мечты, где ваша сладость?

Так вот: всё то, что я любил,

Всё изолятор погубил.

О, исковерканная младость,

О, прах и тлен. Тщета пустая.

Игрушка для блажных ребят.

Как уважаю я себя

И как себя я презираю!

Влекла к заветным берегам

Меня неведомая сила,

Как щепку по волнам носила

И принесла. Где мой наган?

Патронов нету, что за чёрт…

И юноша возвал ещё:

ХХХIII

— Эй, мимолётное созданье,

Revallez vous, belle endormie.

Вставай, красавица, очнись.

Я пережил свои желанья.

Вот так вот мне не повезло.

До немоты, до одуренья

Любил тебя, Петра творенье.

Любил надменному назло.

Мы были б счастливы вдвоём,

Не пролети удача мимо.

Ты будешь многими любима.

Что в имени тебе моём?

… Но в заключенье этих слов

Добавил, что всегда готов.

ХХХIV

А то, что думал он украдкой,

Таких словов на русском нет.

Зовёт недемлющий брегет.

Пора. Запряжена лошадка.

Петрова медленно встаёт,

Ему, да и себе не веря.

Уже жандармский офицерик

Ей шубку-шапку подаёт.

Как часто пёстрою толпою

Окружена, ослеплена

Бывала счастлива она.

Теперь же всё совсем иное…

Сей напряжённый tet-a-tete

Прервал звонком кабриолет.

ХХХV

Закрылся позади шлагбаум.

Лежит дорога далека.

Поёт стишки про облака

На облучке А.Розенбаум.

Пустынны здешние места.

Супруги в санках попритихли.

Молчат. Искрятся снежны вихри.

Мороз и солнце. Красота!

Никита выждал сколько можно,

Ведь к сожалению томил

И жёг позор, и пояснил:

«И на свободе счастье ложно.

У нас опять дороги плохи,

А также СПИД, террор и блохи».

ХХХVI

Я неудачно выбрал тему.

Кошмары, ужас, мрак и жуть.

Весьма печально я гляжу,

Как развивается поэма.

Моих доверчивых клиентов

Душу трагедией в углу.

Тот сумасшедший, кто не глуп,

Et tuti quanti. Far niente

родное, не из-за морей.

Что нам Плейбои и Уроды,

Переведённый Бурда-моден,

И сексуальный Зигги Фрейд.

Служенье муз не терпит фальши.

Тарам-парам. Не помню дальше,

ХХХVII

Но видится: стою на камне.

Не в море ль броситься хочу?

Но не паду, а возлечу,

Махая крыльями-руками.

Куда, куда исчезли вы,

Иные, светлые напевы?

Сонеты. Северные девы.

Элегии. Степной ковыль.

С трудом отыщется в Росси

Три пары стройных женских ног.

Я их искал. Но изнемог,

Теперь согласен на любые.

Ведь через пару-тройку лет

Любой в песке сотрётся след.

ХХХVIII

Поговорим о старине.

Да, были люди, и какие!

Рождённые в года глухие.

Чужие в собственной стране.

Гремят в безмолвии ночей

Фанфары праздничного бала.

За изученьем «Капитала»

Проводит время мразь и чернь.

Враги шипят со всех сторон,

Но нам ли опасаться шума.

Товарищ Маузер, прошу вас!

Смелей, товарищ Соломон.

И дым Отечества приятен,

Когда в анкете нету пятен.

ХХХIХ

Настанет год России чорный,

И в час полуденный в кружок

Придут марксист и пастушок,

Рабочий, шлюха и учёный.

Пущай ЦК х*** несёт —

Полезна классовая клизма.

Бродячий призрак коммунизма

Объединившихся спасёт.

От буржуазныя заразы

Однажды русский генерал

Излечит International

Дубинкой с пушками, и сразу

Цыганы шумною толпой

Пойдут на подвиги в забой.

ХL

И будет город заложён,

В нём станут жить молодожёны,

Отцы-пустынники и жоны

Из самых непорочных жон.

И по волнам, и по морям

Хвалу ему взыграют лиры.

И станешь ты царицей мира,

Страна моя, Москва моя!

… свои фантазии, друзья,

По сундукам я запираю.

Иначе мне не видеть рая.

В рай необрезанным нельзя,

Нет. Я не Пушкин, не Крылов.

Я — Гений Письменных Столов.

***

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В глуши, во мраке заточенья,

Надоедает и печенье.

«Слово на полке».

I

Прошпекты Северной Пальмиры.

Плюмажи, шляпки, веера.

«Шестьсот секунд» et cetera.

Конспиративныя квартиры,

Где, перешед чрез мост Кокушкин,

На старый глядя равелин,

В толпе издателей, один,

Читал свои ноэли Пушкин.

Бывало: «Здравствуй! Как ты, брат?

Всё пишешь белыми ночами?»

— Да так всё как-то, — отвечает. —

Как триста лет тому назад.

Столица сплетен и химер,

Надежд и подленьких карьер,

II

Санктъ-Петербурх! Во время оно

Здесь философствовал БГ

(Мы с ним на дружеской ноге),

А там работал циклотроном

NN, прекрасный человек,

Сейчас готовится на выезд.

Митьки, нацисты, центровые,

Контора, фирмы, рок и жэк,

Безмерно надоели мне

Многозначительные франты,

Фанаты «Форума» и «Фанты»,

Чьи кудри в радужном огне,

И чей трансцедентальный стих

Обманчив, как и кудри их.

III

Прошу прощения, отвлёкся.

Бывает. Bitten noch einmal.

Прошёл январь. За ним февраль.

Мороз устал. Пригрело солнце.

Обнявшись, словно две сестры,

Сбегают реки в водоёмы.

Глядит в окошко Сэм Нуёма

На ку-клукс-кланские костры.

В разброде Генеральный штаб,

Не личит соцсоревнованье:

Барон Гринвальд и Дядяваня,

И с Бутенопом Глазенап,

Поклонник Ницше и поэт,

Младой гусар и старый дед.

IV

Накрыт скучающею маской,

Вздымая очи к небесам,

Никита едет сам с усам.

Катится лёгкая коляска.

Судьбы неведомой избранник,

Филозов в осемнадцать лет,

А в двадцать два почти поэт,

Инакомыслящий изгнанник,

Узнав, на чём вертится мир,

Он в тридцать выгодно женился,

И ото всех уединился.

Ходил паломником в Памир.

Скажи, кудесник, не таись:

Завидна ли такая жизнь?

V

Но всё решают гонорары.

Покуда мода не прошла,

Гоня эпоху чрез дуршлаг,

Все ноне пишут мемуары.

Полуподлец, полуневежа —

Sed alia tempora – паяс…

Не связь времён оборвалась

И не история. Понеже

Искусство, общество, наука,

Дворцы, сады, монастыри,

Отели, банки, фонари.

Ах, Боже мой, какая скука!

Короче, русская хандра,

Сиречь, ноябрь у двора.

VI

Ума палата, ключ утерян.

Никто не ломится помощь.

Но в том, что ночью будет ночь,

Я утром должен быть уверен.

В один из поворотных дней

Мне разъяснили в панской Польше:

Чем меньше женщину мы больше,

Тем легче нравимся мы ей.

Так и устои вековые,

Предмет насмешек и сатир.

Блажен, кто видел этот мир

В его минуты боковые,

И кто сумел расстаться с ним,

Как я с Телегиным моим.

VII

Сия пародия была

Мною задуманы случайно.

Пока политики кричали,

Вблизи письменного стола

Немало положил я сил.

А сколько перевёл бумаги!

Заметно опустели фляги,

Покуда я стихами жил.

Отдал прочесть в самом начале

Елене Юрьевне. Да-да.

Вот так вот взял и передал

Всё, что выписывал ночами.

Прочла! Два первые листа.

Отметив лучшие места.

VIII

— Позволь, да что за дело ей?

— Елене Юрьевне? Ей-право.

Должно, так просто, для забавы,

Для развлечения мыслей.

— А может, здесь не без греха?

— Да что такое в самом деле?

— Ведь не сторонница безделиц

Елена Юрьевна, нахал!

— Ну, всё. Касаться этих тем

В подобном тоне запрещаю.

Я, право, женщин посещаю,

Но безусловно не за тем.

Она — филолог. Знает толк,

В размере, звуке, складе строк.

IX

Глядишь, в научную работу

В числе примеров занесёт.

Меня узнает весь народ.

Любезен стану я народу.

Начнёт здороваться сосед

И перестанет издеваться.

Рекламой надо заниматься.

Один не вывезет сонет.

Не даст ни денег, ни почёта.

Диплом, и тот… Да ладно, пусть.

Я не забвения боюсь.

Ходить на службу неохота.

Так наполняй вином бокал,

Мы молоды ещё пока.

Х

Бурлит и пенится толпа.

Кричат извозчики из воза.

И стойкий аромат навоза

Над мостовой парит. N’est pas?

В больших болотных сапогах,

В овчином полушубке старом

Цыганка пристаёт к швейцару,

Гремя висюльками в ушах

И выражаючись с трудом,

К пристойной речи привыкая.

Вон мчится тройка постовая,

И смерть, и ад, и пыль столбом!

Курьеров тысячный отряд.

Дурдом. Колокола звонят.

ХI

— Газеты! Свежие газеты!

Бегут мальчишки взапуски.

— Лекарство противу тоски!

— Австрийския ватерклозеты!

— Мы почитаем всех нулями,

А сами токмо водку пьём,

Сказал редактор «За рублём»,

Отведавши коньяк с салями!

— В разделе «Кхмарь и Пономарь»

Секреты брожжевых дрожжений!

— Парламентарных выражений

Академический словарь!

— И сердца горестных замет,

И расцензуренных газет

ХII

Открыты тайные архивы!

— Гуд бай, Америка, гуд бай!

— Урок гаданья на грибах

И косточках от чернослива!

— В «Свободном слове» как всегда —

Свобода самовыраженья!

— Кровопролитное сраженье

У магазина «Минвода»!

Рвануло. И уносят кони

Коляску в сторону дворца

Растрелли, где в тени крыльца

Над вечным, кажется, покоем

Сидит уволенный тиран

И вспоминает лабардан

ХIII

певичек, трюфли кабинеты

мартель беф-строганов аи

великорусский альтруизм

балы брильянты сигареты

рулетку фиги каплунов

дебоши гимны ананасы

в шампанском веера лампасы

коньяк буланых скакунов

шашлык романсы и романы

похмелье розы жидкий стул

журнал из тех что на посту

тузовый покер куртизанок

дианы грудь ланиты флоры

и кое-что от терпсихоры.

ХIV

— Мы в самой центре СССР,

А не в какой-нибудь Версали.

Чего вы тут понаписали?

Не отпирайтесь. Я эксперт.

К ответу! — Разве я молчу?

Какие, полноте, секреты?

— Que ecrite vous sur ces tablettes?!

— Два века ссорить не хочу.

Немало прежде было худа,

Но и хорошего полно.

Расклад не изменился, но

Экономического чуда

Опять не выросло у нас.

Светильник разума угас.

XV

В кустах рассыпаны агенты.

На ниве шум работ умолк.

Выходит на дорогу волк,

Практический и перманентный.

Играет в прятки аппарат,

И в лабиринтах аппарата

Сыскать лихого бюрократа

Способен только бюрократ.

Стащив, как прозодежду, фрак

Я их инструкции листаю.

Стихи давно я не читаю.

Не то, что не люблю, а так.

Как говорится, рыбака

Рыбак узрел издалека.

ХVI

Как идиоты плодовиты!

Святейший папа дураков

Под знаменем большевиков

Прозвозглашает dolce vitae.

На лад работа не идёт,

Хоть широка страна родная.

Другой и правда я не знаю,

Где что назад, то и вперёд.

Окрест плантаций анаши

Одна пустыня внемлет Богу.

Поскольку их в натуре много,

Любые средства хороши.

Грядет гражданская война.

Замена Дарвину она.

XVII

Дай Бог с ума не своротить.

Мне стало грустно отчего-то.

Спаси меня, моя работа.

— Не всё так просто, mon petite.

Не верит партиям народ.

Жуёт народ не без опаски

Економические сказки,

Тудыть твою наоборот.

Какой освобождённый труд?

Не йначе сослепу помстилось.

Ведь ничего не изменилось,

Хоть перемены там и тут.

И завтра мы пойдём опять

Инакомыслящих стрелять.

ХVIII

Мы снова стяги понесём

Вперёд, без страха и сомненья.

Есть у ЦК такое мненье:

Довольно. Пошалили? Всё!

И уценяются слова

Пророков, нищих и поэтов,

И за пределы туалета

Не распространены права.

Всех успокоят дураки.

Поставят танки на фатеры.

Дадут ефрейторов в Волтеры.

Закрутят гайки и тиски.

Чего мозги обременять?

Кончаю. Страшно. Чур меня.

ХIХ

Так вот что делают морозы,

Голубоватый лёд витрин,

Оппортунизм, папаверин,

Юнайтед Стейтс и варикозы?

Шутить, шутить! О, как нам станет

В коммунистическом раю?

Кому нести печаль свою?

Чьё сердце биться перестанет?

Кто рубль имеет за душой,

Соседа бедного не слышит.

Завидуют, кто быстро пишет,

Тому, кто пишет хорошо.

От КГБ и демократов

К чувашам, на фиг, в глушь, в Саратов.

ХХ

Но что-то с памятью моей.

Как будто крышка полетела.

Сбиваюсь с темы то и дело.

Цензор, спаси меня скорей!

И портупея с кобурою,

И мускулистая рука,

Сжимая шею рысака,

Вновь обозначили героя.

Кругом, конечно, не Бейрут,

Но тоже припекает солнце.

Организованно японцы

куда-то стройненько бегут…

О, неожиданный финал.

КПГБ справляет бал.

ХХI

Смотри же, праведный Никита.

Горит и кружится земля.

А в залу древнего Кремля

Слегка окошко приоткрыто.

Подходит. Сумрачно глядит,

Как под обрывки разговоров

Идут, идут по коридору

Генсеки наши и вожди.

В тоскливом звоне орденов,

Один, второй, четвёртый, пятой,

Седьмой, осьмой… А вот девятой?

Нет, восемь. Восемь колдунов.

Чуть ночь покатится в рассвет,

Они вернутся в Моссовет.

ХХII

Слова доносятся едва.

Укутывают, словно вата.

С манжет рязанских, рыжеватых,

Слетают на пол кружева.

Виссарионыч и Сергеич,

За длинным алым кумачом,

Потом Ильич за Ильичом,

Устиныч и опять Сергеич:

Седые, лысые герои

В чинах, как видно, пребольших.

Но этим и нехороши.

Пока боролись и бороли,

Ревела буря, гром гремел,

Совет старейшин устарел.

ХХХIII

— Сегодня на повестке дня

Четыре основных вопроса…

— Не написать ли мне доноса,

К примеру скажем, на меня?

— Я и не начинал любить

Седого Маркса профиль грешный.

— Я вольный ветер, вею вечно.

— Я медленно учился жить.

Туманным утром и седым

Я обзавёлся партбилетом.

— Не говори, что он с приветом,

Он знает тайные ходы!

Но бездны мрачной на краю

Могучий и святой Союз.

ХХХIV

— Друзья мои, он спятил, что ли?

— Всё застарелый рюматизм.

— Как, романтизм? — Нет, реализм.

К тому же головные боли.

— Инфарктов ровно восемнадцать

И плохо слышит без очков.

— А помню, выборы в стачком…

— Колхозом нужно заниматься.

— Дружок, нельзя ли для прогулок

Его сопроводить в Мисхор?

— По мне, вернее на Босфор.

— Найдём подальше закоулок.

— А я для милого дружка

Сыщу без вкуса порошка.

ХХV

— Отдайте мне свободу слова.

— Я недостроил, я устал.

Я ждать и верить перестал,

Мне подозрительны основы.

— Не суматохою явлений,

А грудой дел приходит день.

— Довольно надувать людей.

Не посмотрю, что вождь и гений.

— В теснинах пропитой страны

Звучит, и значит — не до смеха,

То ли гроза, а то ли эхо

Гражданской, знаете, войны.

— А я б вернулся на завод.

— Да кто тебя туда возьмёт?

ХХVI

Устал, понятно. Но не надо

Огульно хаять всё и вся.

Пойди приляг или присядь.

Передохни перед парадом.

— И Маркс не смел предположить,

И мы не осознали это:

Жил идиот в стране советов,

Живёт и вечно хочет жить.

— Звезда Овир сияет в выси,

Где полной гибели всерьёз

Национальный ждёт вопрос

От комитетов и комиссий.

— Беда. А всё Кузнецкий мост,

Жувачка, джинсы, джаз и ГОСТ.

ХХVII

— Перед театром поколений

Снимать я шляпу не привык.

Я б репрессировал язык

За то, что им работал гений.

И как природу украшал,

Какие выводил былины,

Но чуть занялся дисциплиной —

И помешал! и напужал!

Голодный, падает солдат.

Рабочий — точно бройлер синий.

Распродают жиды Россию

Своим, эстественно, жидам.

Кто начеку, кричат «Ку-ку»,

Как надлежит большевику.

ХХVIII

— Случилось что-то. В страшном гвалте.

Все нынче покидают нас.

Вчера отправился Кавказ.

Позавчера ушли прибалты.

Повергли боги на людей

Голосования и сплетни.

Был Кеша Анненский последним

Из царскосельских лебедей.

Его пример другим наука.

Безвременная гибель ждёт

Того, кто открывает рот,

Без разрешения. Ни звука!

Пусть голосистый соловей

Умрёт в безмолвии ночей.

ХХIХ

— Устиныч, батенька, послушай.

Не коммунизм, а сущий цирк!

Арихопасные глупцы

Для нас партийные чинуши.

О чём, бишь, я? Петросовет —

Подай-ка, Юра, соль и чайник —

Средь бала шумного печален

Без денег. И свободы нет.

Работать люди не хотят.

«Побиты прежние сатрапы!

Долой мундир!». И в воздух шляпы,

И даже чепчики летят.

«Давайте, временные, слазь.

Таперя, значит, наша власть».

ХХХ


— Указы, сессии, депеши.

Мильон речей, и всё не то.

Накинь-ка на меня пальто.

Прохладно. Надо жечь и вешать.

— Позор и нам, седые старцы.

Зачем за нами не идут?

— А я б пошёл служить швейцарцем.

Швейцары здорово живут.

— Мы их за шиворот, слегка,

Возьмём ежовой рукавицей,

Откроем истинные лица,

Как надлежит большевикам,

И коммунистам всей земли,

И Уч-Кудук, и Кимберли.

ХХХI

— Мятеж военной страстью дышит.

Но безмятежно, что ни день,

Бумажной кистью на воде

Гидрометцентр прогнозы пишет.

Скажу я Гейну вопреки:

Любые цензоры — болваны.

Я знаю, синие туманы

Изобрели меньшевики.

— Всегда в крещенский вечерок

Мне от марксизма больно спится.

— А надо, батенька, учиться!

— А есть ещё тяжёлый рок.

А кто чирикал для элит,

Давно зарыт и позабыт.

ХХХII

Of course. Конечно, это сон.

Вот, застоявшись, скачут кони.

Им не обещано покоя,

А только вьги в унисон.

Да. Даль неясные романы

Когда-то изучил сполна.

Упала тайны пелена

С коварной лысины обмана.

Долой фигуры умолчаний,

Литературоведческие

Фиги и глаза тоски.

О, тёмные глаза печали…

Ведь, как отметил Лев Толстой,

Всё это выродил застой.

ХХХIII

Минуло ровно двадцать лет.

Мои друзья, что стало с ними?

Вот этот моментальный снимок

Пост-перестроечных газет.

Никита. Генерал-аншеф.

Советник тайный президента.

Вице-директор «Пепсодента».

Седеющий столичный лев.

Увы. Инфляция героя.

Как говорится, не в коня.

Бунтарь серьёзно полинял

И в новой пробуется роли.

По вечерам за дверью штаба

Ликует праздная ламбаба.

ХХХIV

Ещё один знакомый лик.

Се Прометей абсолютизма,

Шпион холодный и капризный,

А ныне — рядовой старик.

Телегин выслан в Таиланд

За политические темы,

Ограбленный и беспартейный.

Жестока новая метла.

Таскает сумки на вокзале

И, ношу горькую кляня,

Твердит уныло: «Не в коня»,

И образумится едва ли.

Бряцай, торжественный кимвал.

Господь Иуду покарал.

ХХХV

Петрова. Бомба d’amour.

В стеклянных залах ресторанов

Пережила иных тиранов

И пролетарских диктатур

Крутые (очень) повороты.

Всё позабыто не на час.

Вальяжный муж. Она подчас,

На стороне найдя кого-то,

Трепещет гнева и расправы,

Но — не с руки не изменять…

Как говорится, не в коня.

О, женщины! О, эти нравы!

Но чу, пусть камень ищет тот,

Кто сам по-ангельски живёт.

ХХХVI

Плыви, мечты моей подлодка.

Не искушай меня без нужд.

Я сам покойно затону

В бездоннейшем лафите с водкой.

Ему всего две тыщи лет,

Но он себе давно наскучил.

Где нет его — конечно, лучше.

Но где его, скажите, нет?

Он облечён в известный праздник

И будет с нами до конца

Не выражением лица,

Но чётким отпечатком грязи,

И мертвенным огнём в глазах.

Пренеприятная стезя.

ХХХVII

Кто поумнее, тех уж нет.

Далече праведные силы.

Простите матушке-России

Галлюцинации и бред.

Не через год, так через десять,

Все разлетимся, кто куда.

Гори, гори, моя звезда.

Тебя мне некуда повесить.

На иноземных мостовых,

В пыли — но импортной! — однажды

Подохнет лучший из сограждан,

Лауреат без бороды.

Не всё предопределено.

Но… всё решает это «но».

ХХХVIII

Поговорим часок ещё.

Поголосуем. Почудесим.

На ёлочки вождей повесим

Для украшения хрущоб.

Отменим всё, и вся, и всех.

Снесём кладбища. Срубим клёны.

Канонизируем «зелёных».

И передохнем без помех.

Бастарды Старого Арбата,

Козла, мочалки, пиплы, грязь,

Урла и быдло, просто мразь,

Невиновато виноваты,

И прохрипим пред Богом: «Бля…»

Многострадальная земля!

ХХХIХ

Тебе, не вековому Хаму,

Я посвятил сей скорбный труд,

Игру немых волшебных струн,

Что именуются стихами.

Придут иные племена:

Француз-тунгуз и ныне дикой

Гагауз также, поелику

Грядут другие времена.

Ты лучшей участи достойна.

А мы — что мы? Игра огня.

Пора признать, что не в коня.

Не впрок нам эта перекройка.

Зовёт армейская труба.

Башка гремит, как барабан.

ХL

Опять затеется дурдом,

И зависть разожжёт пожары,

А из ближайшего кружала

Придут герои с топором.

Страна поднимется стеной

На умных, честных, непохожих.

Ах, как приятно дать по роже,

Спасибо партии родной!

Что коммунист, что демократ —

Лишь близнецы с обратным знаком.

Ума и чести кот накакал.

Зато на взводе автомат.

Мораль сей басни такова.

Я с теми, кто ушёл в подвал.

***

ЭПИЛОГ

Неча на зеркало пенять,

пока не перепрыгнешь.

Народная мудрость.

Как гениальный Валтасар,

Читавший на ночь Беранжера,

Так я, убитый подо Ржевом,

Или в Баку, возле казарм,

Скажу я Гейну вопреки:

О, Муза племенной сатиры,

Оставь несовершенство мира,

Пусти из-под своей руки.

Взгляни, как злобен этот камень.

Се — социальный судия.

Он люмпен, а ещё маньяк,

Его не ублажить стихами.

Танцует осень вальс-бостон

У входа в парк Йеллоустон.

Не говорите мне о нём.

Должно быть, это Божья кара,

Навроде СПИДА иль пожара.

Гори всё ядерным огнём.

Ещё вчера в раю Эдема

Цвели прекрасные сады,

А нынче только жирный дым

Капризно выгибает небо.

Недолго длился дивный сон.

Недолго. Кофе и Кобзон

Исчезли, как и не бывало.

Забраться бы под одеяло,

А там напев родной земли:

The ай-люли, c’est tres joli.

Прощай, несоразмерный бред.

Ты воплотишься, умирая,

В чужие города и страны,

Где нас закономерно нет.

Блестят каналы обводные

Фамилий странных и смешных.

Денникин. Гений. Письменных.

Столов. И прочие иные.

Кружат, как старые записки,

В какой-то грусти неземной

Те, кто недавно был со мной.

Кто не терял друзей и близких,

Пусть посмеётся. Право слово,

Всё это ни фига не ново.

Я гений был и рулевой

Своей истории и сказки,

И всё ж герои без опаски

Меня зарыли в шар земной.

Мадам Шинель и Пиьер Кардан,

И отделившиеся балты,

Маэстро вскидывает фалды,

И стонет, и поёт орган.

Сегменты сумерек сгустились.

Не стало сердце золотым.

Заткнулись пьяные коты,

И алкоголики напились.

Корнет Оболенский, налейте вина.

Поручик Собчак, принести ордена.

И стоял всевозможным укором

Умирающий ТАСС Батюшкова.

Конец.


Добавить комментарий

Этот сайт защищен reCAPTCHA и применяются Политика конфиденциальности и Условия обслуживания применять.